Евгений Дацко. Время, события – и мы.

 

В городском выставочном зале города Геленджика закончилась выставка заслуженного художника России Евгения Иннокентьевича Дацко, художника-философа, художника-путешественника, как он о себе говорит. Выставка “Время – события и МЫ” собрала в себе работы разных лет и разных жанров в творчестве автора. Относясь к художникам -семидесятникам,  Евгений Иннокентьевич застал золотые годы послевоенного развития советского искусства. Проводились как масштабные всесоюзные выставки, так и знаменитые выставки художников-нонконформистов. В СССР стали приезжать работы из-за рубежа, советские художники стали выезжать на международные форумы и мероприятия.  Евгений Иннокентьевич закончил мастерскую плаката в институте им. Сурикова, нынешней Академии Художеств в Москве.  Будучи учеником знаменитых Кукрениксов он всю свою творческую жизнь сохранил острое, цепкое, зоркое, остро-социально восприятие реальности.  Книжный график, плакатист, живописец – художник предстает в различных амплуа, и в каждом из них есть уникальные особенности.

 

Замечательные графические работы, сделанные в технике линогравюры  (портреты Пабло Пикассо, Рафаэля Альберти, Владимира Маяковского), портреты Владимира Высоцкого и  Эдуарда Дробицкого  останавливают  виртуозностью сочетания текста и графики, образа и техники его воплощения, великолепным владением техникой гравюры.  На выставке представлены  великолепные иллюстрации к книгам, издававшимся в СССР  огромными тиражами. “Одиссея” Гомера с иллюстрациями Евгения Иннокентьевича Дацко была в каждой семье в советское время.  Прекрасны наброски – маленькая коррида на бумаге 2000 года удивляет свободой и меткостью авторского рисунка.

 

Живописные работы Евгения Дацко очень  различны, но везде мы чувствуем крепкую руку художника-графика и смелость  плакатиста.   От портрета брата, выполненного в строгой академической манере до яркого  лаконичного портрета  жены.  Такие же яркость красок и лаконизм  присущи работам американского цикла художника, посвященного русским, уехавшим после революции на Аляску и в Калифорнию. Несколько лет провел художник в Америке среди русских эмигрантов, жил в среде старообрядцев и глубоко проникнулся  духом тех, кто покидал Россию навсегда, глубоко пряча ее в своем сердце.  В Америке Евгений Дацко жил у русских старообрядцев, которые привнесли на американскую землю православные традиции и сохранили русский язык.  Работы американского цикла  можно было бы сравнить с ранними работами Николая Рериха, посвященными  Русскому Северу,  но внутренне, духовно Евгений Дацко более близок другому русскому художнику – Михаилу Нестерову.  Печальны, трагичны работы, где автор показывает кладбище русских эмигрантов в Америке,  и безусловно, глубоко символичны.  Большинство работ этой серии были переданы в дар музеям в России и США.

 

Тема русской истории – главная тема в творчестве Евгения Иннокентьевича. Как настоящий русский художник-пророк, художник-провидец он  глубоко связан с Россией.  Возле груды черепов сидят слева Владимир Ильич Ленин и последний русский царь, Николай Александрович Романов, Николай Второй. Один – палач России, другой – последняя жертва, принесенная  аристократией, дворянством, духовенством и всеми тему, кто подгонял Россию к революции 1917 года. Работы Евгения Дацко – это иллюстрация русской истории, но эта история уникальная тем, что ней соединились две России – белая и красная, советская и русская.

 

Разлом между красными и белыми проходит кровавой бритвой по духу и телу русского народа, нашей страны. Сергей Королев и Николай Второй, старообрядцы и  комсомольцы, православные священники и ученые  – все соединяется в единое целое в творчестве Евгения Дацко. Соединив эти две стороны в своем творчестве Евгений Иннокентьевич Дацко пытается сказать зрителю: “Россия одна, она едина, она не имеет  материальных и временных границ, но ее нужно сохранить”.

 

Последний проект Евгения Дацко посвящен великой отечественной войне, ее началу.   Что это будет – роспись, панно или серия холстов покажет время. Пока что это эскизное решение глобального проекта, где соединяются и время, предшествовавшее войне от революции до тридцатых годов , и сама война и люди, которые внесли лепту в победу русского народа: бабушки, военные, солдаты, ученые, дети, матери. В центре композиции  каждый узнает  профиль человека, без которого победа  России в войне никогда бы не стала возможной – Иосифа Виссарионовича Сталина.

 

Смелость Евгения  Иннокентьевича Дацко в том, что он не боится сказать правду о прошлом, настоящем и будущем, что он четко знает, где проходит грань между добром и злом, что он очень ясно видит тенденции, которые уничтожают сегодня то хорошее в русском искусстве, что было накоплено в послевоенное советское время.  Он искренне старается делится своим  знаниями, опытом и мудростью – но хочет ли его слушать сегодняшний мир, который лежит в омуте потребления и лжи?

 

И здесь мы снова вспоминаем о роли русского художника в мире и искусстве. Русский художник – это не тот,  кто прячется за спинами властей, конъюнктуры и общественного мнения. Это тот, который видит все с высоты птичьего полета. И ему видно все в  пространственно -временной относительности, где лишнее сгорает,  а настоящее остается. Одиноко и сосредоточенно смотрит с полотна Евгения Дацко конструктор и гений Сергей Королев, полностью посвятивший себя без остатка служению своей стране и великой идее освоения космоса.  За его спиной – рев и огонь взмывающей в космос ракеты.  Творчество Евгения Дацко пронизано той же самой идеей  служения чему-то вечному и главному.  Русский художник – служит Богу. И в этом верен во всем своем творчестве Евгений Иннокентьевич Дацко, который  своим искусством  словно прокладывает нам, идущим, дорогу вперед.

 

__________________________________

Об художнике:

 

Евгений Иннокентьевич Дацко (род. в 1940 году, с. Черниговка, Приморский край) — заслуженный художник РФ, член Союза художников СССР, член Московского союза художников (МСХ), член Творческого Союза художников России (ТСХР), путешественник.

Евгений Иннокентьевич Дацко — художник-путешественник старшего поколения, который относится к художникам-семидесятникам советского периода. Мальчишка Великой Отечественной войны. В 1956 году он поступил во Владивостокское Художественное училище. На третьем курсе за хорошую учебу и участие в строительстве нового здания училища был включен в делегацию студентов Приморского края для поездки по городам Китая и посещения учебных заведений страны. После окончания художественного училища был рекомендован дирекцией для поступления в Московский государственный художественный институт им. В. И. Сурикова в 1961 г. В 1962 году был призван в ряды Советской армии. Отслужив 3 года, снова вернулся в институт.

 

Автор статьи: © Asseeva Elena, 2019

 

Паоло Мизерини. Убегающая красота

 

«Фотографии Мизерини, на самом деле, должны быть прочитаны в ключе эстетики

Марселя Пруста, как молчаливые тонкие эмоции внутреннего настроения души,

впечатления более атмосферы, чем событий. Отсутствие рекламы,

прокламаций являются качествами художника, который преследует идеальное

внутреннее бессознательное, еле дрожащее в водовороте бед и житейских забот …»

(Даниэле Радини Тедешки, искусствовед, профессор истории искусств (Рим))

«Красота – это манифестация сокровенных сил природы», написал Иоганн Вольфганг Гете. Современность предлагает нам новое понимание красоты: обугленной, сугубо индивидуальной, глубоко субъективной. Даже более – собственной для каждого.

Человек измельчал. Человек надорвался. Человек не видит выхода. Это стало лейтмотивом творчества художников и фотографов второй половины 20-го века. Самоубийство самой талантливой представительницы американской фотографии XX века Дианы Арбус, ранняя смерть от СПИДа гения фотографии Роберта Мэплторпа, мистериозная некроэстетика Джоела-Питера Виткина…  Актуальная фотография видит мир через видоискатель фотокамеры, и часто эта реальность более правдива чем то, что мы о ней представляем. Художники, стремительно падая, стремятся зацепиться за что-то в разрушающейся действительности.

 

Выросший на итальянском неореализме, Паоло Мизерини впитал все лучшее, что может дать Италия творцу: тонкое чувство меры, внутреннее эстетическое чутье, вкус, любовь к форме.  Это врожденное состояние гармонии не позволяет Паоло Мизерини в своих работах переходить черту, за которой обнаженная фотография превращается в порнографию, а репортаж из детского дома для инвалидов в смакование чужого страдания. Паоло в своих фотоработах всегда невозмутим, отстранен от эмоций, сдержан. И именно это невовлеченность притягивает, не позволяет перейти грань внутреннего восприятия. В фотографиях Паоло Мизерини есть чистота, какая-то геометрическая выверенность, словно художник, фиксируя объект, наслаждается правильностью и логикой творения.

 

К нескольким темам постоянно обращается фотограф на протяжении двадцати лет творческой деятельности. Самая обширная – это обнаженная арт-фотография (Art Nude), которая для Паоло Мизерини не просто работа с человеческим телом, а постоянный поиск отклика души на диктат со стороны камеры, помощь в преодолении страха, попытка вытащить личность из ее «скорлупы», заставить ее говорить. Вторая большая тема – это Церковь. Католические процессии, инквизиция, монашество, внутренняя сторона Ватикана, внутренний строй верующего человека, мистерия и фантасмагория обыденной жизни людей, ушедших от мира. И между этими двумя диаметрально противоположными и даже взаимоисключающими направлениями есть связующая нить: стремление возвысить человека. Не просто показать в женском теле или портрете пожилого священнослужителя человеческое, а нечто над-человеческое, освещающее их изнутри.

В проекте Паоло Мизерини «Потерянные души» (2011) мы видим явное влияние экзистенциализма, присутствующее в работах Хайдеггера, Малларме, Бланшо, для которых смерть – это основание искусства, языка и сознания человека. Смерть считалась процессом, который был одновременно знакомым и близким, о котором умирающий был осведомлен, и на котором друзья и родственники, в том числе дети, присутствовали. Эта позиция характерна для всех примитивных сообществ, где ритуалы жизни и смерти давали ритм существованию. Человеческое существо начинало умирать с первого часа своей жизни. «Смерть-в-жизни» – такой мотив был провозглашен со ссылкой на классические примеры, например, на обычай римских цезарей, которые сразу после их избрания, решали тип камня, из которого будет сделано их надгробие. «Жизнь-после-смерти» – такова новая эстетика, повернувшая человечество на какое-то время вспять от саморазрушения.

В серии «Потерянные души» Паоло Мизерини представляет эмоции и чувства человека на грани жизни и смерти. Используя женское тело, он открывает для зрителя необычную сторону жизни, совершенно противоположную пониманию женщины как «красоты». Здесь мы видим только душу, и это важно для его искусства, а также и для нового искусства ХХI века.

В фотографиях использованы минимальные выразительные средства: только свет, тень и движения. Прибегая к упрощению, аскетизму языка, фотографу удается передать наэлектризованность происходящего и напряжение необычайной плотности. В то время как многие современные фотографы стараются использовать весь многоцветный спектр, подаренный им новыми технологиями и рекламой, Паоло Мизерини идет по пути сужения, концентрации и выхода за рамки фотографии как таковой.

Поиск выхода – лейтмотив фотопроекта «Потерянные души». Минимализм и экспрессия удивительно сочетаются с неизменной лаконичностью и формальной безупречностью. Души, а не тела являются героями этого проекта: убегающие кричащие, падающие, но все равно смотрящие вверх.
Паоло Мизерини – скромный, сосредоточенный, пристально всматривающийся в мир и в самого себя художник. Не бегущий, не декламирующий, не стремящийся успеть, а тихо слушающий себя, и с большой любовью относящийся к людям. Его проекты «Улыбки Нор Харберта» (серия о детских домах Армении, 2008) и «Кавказ Спящий» (проект о Черкесии и ее современных представителях, 2012) заставляют зрителя не просто сопереживать, но и восхищаться героями фотографий. И это восторженное замирание сердце наверняка имел ввиду Гете, говоря о красоте, возвышающей и питающей человека.

 

Елена Асеева, кандидат искусствоведения,  для выставки в галерее ИН (Новороссийск)

Валентина Гончарова. Времена Алены Асеевой

 

ВРЕМЯ 1.

 

«МАЛЕНЬКИЙ АНГЕЛ СТРЕМИЛСЯ СТАТЬ БОГОМ»

 

Времена Алены Асеевой вечны, как этот мир. Слова ее поэзии как бы вновь обретают свой первоначальный, сакраль­ный смысл. Они каким-то неви­димым образом укладываются в колесо времени, его звездно-сол­нечные циклы и уводят нас в свой заколдованно – чарующий хоровод, заставляя думать и удивляться бесконечному разно­образию мировосприятия и ми­ротворчества. Поражает та лег­кость, с какой автор невинно заг­лядывает в самую пучину тайны и выдает откровения, подобные этому: «Лишь иногда обычность вдруг вывернется наизнанку и обернется счастьем…» или «…не каждый тронут нерв, но в каждом стонут нейроны памяти». Поэт признается, что когда тво­рит, то преображается внутрен­не «… мембрана, которая вос­принимает…», и тогда она узна­ет, что «мы одни создаем небо вокруг нас…» и что, подгляды­вая «сквозь пелену-пелерину», мы способны увидеть, «как ожи­вает мельничное колесо Време­ни», замечаем то состояние, ког­да «…за полчаса ты – старик. За день – тебя больше нету. И в каж­дом падении постиг: ответы за пределами света…»

Когда пишешь о поэте и та­лантливом слове, невозможно говорить о чем-либо, кроме са­мой поэзии. Вот и сейчас – лави­на поэтических строк, удиви­тельных метафор и наблюдений буквально сметает обычную про­зу и спешит, искрясь и захваты­вая, увлекая за собой… Нам открывается, что проживаем, «оставляя времени серу…», или: «времени пленку сдернули, и мир перемешался с мифом». Этот мир, «…где воду пьют корабли», «…опрокидывается вдруг к нача­лу маленькой лодочкой старого причала…» Этот мир наполнен древними вопросами: « Что с нами делает время, хмель и раз­ливы Грига?» и «Как нам жить?!», когда «Лишь невольники мы Судьбы ко­леса».

Мир космических метафор Алены Асеевой молод, но от это­го не менее проницателен и глу­бок, он полон новых ритмов, дер­зает смело, головокружительно. Духовное, художественное, пси­хологическое внедрение в космос в поэзии не имеет пределов. И Алена Асеева черпает из таин­ственного источника полной ме­рой, поражая нас своим невин­ным наитием, интуицией: «На­стоящее – миг, остальное – пучи­на из грез»…

 

 

ВРЕМЯ 2 .

 

«ПРИРОСЛА ЛЮБОВЬЮ И ПРОРОСЛА…»

 

Древнее предание гласит: «Есть четыре книги: природа, Библия, человеческое сердце и звездное небо. Все четыре книги говорят об одном, надо только уметь их прочитать». Строки о любви из сердца поэта полны печали и целомудрия: «Здрав­ствуй, далекий… мы прочли друг друга в мечтах», « … по краю неба прошли мы, не сказав ни слова», «…А сон не кончается, он там обрывается, где я уже не хочу…». Любовь поэта – это мечта: «…проснуться с тобой на руках, с буквами на губах». « Да, я болею тобой. Сухой травой оставайся… Нетронутый оста­вайся, некаянный. Я с тобой до скончания в небесах и в сле­зах…» – умоляет поэт в разлуке, в унисон звучат слова: « нет тебя, но колдуешь в тающих но­тах скорбью фаготов, в бликах и струнах скрипок, взметнувших­ся в поднебесье…». Любовь ве­рит: « Измены не будет меж нами, лисой проскользнувшей. Чисты перед Богом. И, если же­лали кого-то, то только самих себя…». И следом этот вывод, достойный познавших опыт жизни, но не таких юных, как автор этих строк: «Любовь? Она навсегда – распад, в котором секунду вместе».

От сердца – к беспредельности. Круг замкнулся на ней и в любви: «Я тебе принесу, как жертву, мой со­суд из любви и ветра. Бесконеч­ность – рядом…».

 

 

 

ВРЕМЯ 3.

 

«ДВАДЦАТЬ ПЕРВЫЙ ВЕК, И БОЛЕЕ НЕ ЗВУЧИТ ТАК ГОРДО –ЧЕЛОВЕК

 

Не так уж много лет авто­ру, а сердце её обладает сверхчув­ствительностью, и это – тяжко: « … но дай мне сил все чувствовать не всем сердцем, а его полови­ной…».

Сила характера и мужество, почти пророчество звучат в словах, обращенных к современникам: « Терпи. Сожми зубы. Терпи. Плохо будет. Потом еще хуже. Никто не нужен никому в мире этом…». Поэт признается, что в минуты отчаянья «… скули­ла и жаловалась только дождю». Девизом звучат слова: « Жить и не возражать, жить и ждать …». Но не погибли еще колоски чело­веческого величия, его полузабы­того достоинства, права на него в этом мире продаж и цен, и поэт как бы шепотом молвит: «однако хо­чется верить, что ты – бесценен…»

Цельная натура, она живет и стра­дает в необъятном пространстве, она его часть: «По берегу дымкой и миррой растаять, а лира потом… Оставьте лишь сердце с крылом и длинное многоточие…».

Отношение к поэту и поэзии такое же серьезное, как к жизни и правде: « Но не хочу быть слад­кой: так много боли над вдохнове­нием!». Обращаясь к поэтам сереб­ряного века, их трагическим судь­бам, она признается: «стыдно за тепло, кровать, библиотеку», кото­рые есть сейчас у нее, а у них – бездомье, скитание (А. Ахматова, М. Цветаева), гонение и умал­чивание (Б. Пастернак) и даже ка­торга (О. Мандельштам). Русских поэтов 20-го века наша юная со­временница из 21-го называет «спутниками двадцатого стона, двадцатого селя…», которые «бес­хитростными были, жгучими» и «уходили…беспечно, стеклом треснутым, вечным». Как это точ­но подмечено: истинный талант всегда бесхитростен и беспечен, ему чужды расчет и ложь. О бес­честье, видимо, автор вопрошает, глядя на тщеславие графоманов, пишущих сегодня: «Лучшее собра­но в человеке, но почему же этот мир так дешев?». Жизнь, в кото­рой нет места культуре, духовно­сти, поэт сама себе решительно ампутирует: «Все, что было – вы­резать, все, что было – забыть! Все глаза, что любила, все, все, все -не любить!». Она тяжело переносит «боль поколений, ненависть предков…». Ее современникам до­стался «мир в кандалах безобраз­ного ила», «мир из объедков». К счастью, поэт обитает в ином про­странстве, он спасается творче­ством, где можно бичевать и про­рочить, быть истинным и искрен­ним. Это мир отшельников и оди­ноких смельчаков.

Поэт тонко чувствует музыку, ей посвящены многие ее стихи и размышления: «Александр Симич, композитор. Он написал гениаль­ные вещи, но им хлопали меньше, потому что он серб и потому, что они были сложны и красивы. Я ви­дела его глаза. В них была сила и доброта». Аспирантка, теоретик тайн искусства, поэт и художник, Елена Асеева чувствует боль это­го мира особо остро. Она просит любимого: «Возьми меня хоть куда от тиканья мыслей и мира… Неле­по скрипеть пером, когда под нога­ми топи! Возьми меня всем нут­ром! Боишься? Да… Люди – не Боги!».

 

ВРЕМЯ 4.

 

«…ГОРОД, УТОПЛЕННЫЙ СОЛЦЕМ-СЕРДЦЕ МИРА»

Но есть Утешение, есть место на Земле, где сердце автора успокаивается тихой радостью. Это место – городок у моря ГЕЛЕНД­ЖИК и само МОРЕ! Им автор по­святил упоительную симфонию: «Я напишу симфонию моря – можно? Можно я обниму весь мир солеными, мокрыми руками?». В свои права вступает время Лета: «Утро, пляшущее на сизой волне дымкой, я снова с тобой, ЮГ! Шепчу морю – скрой все потери, оставь лишь это: шорох волны…- Лето». И место, предназначенное Геленджику, – сердце поэта, музы­канта, всех, творящих радость и мысль. В своем интервью Геленджикскому радио Алена Асеева призналась, что Геленджик для нее – не только родник вдохновения, а некое существо, как море, живое, творческое. Геленджик – это друг, который согревает, Геленджик – это тихое, мудрое, отрешенное от мира место. Это – юг, это – грусть. «Красота – это всегда потеря, бес­конечный курортный роман, когда всегда страшно потерять то, что бесконечно любимо». В этом воз­духе и пространстве поэт преоб­ражается внутренне.

Санкт – Петербург – вторая ро­дина Алены, это место ее учебы, творчества, насыщения высоким искусством, место любви, замуже­ства, место работы в американс­ком издательстве дизайнером, место научных изысканий по теме своей диссертации. Интересно, что Алена органично связывает город на Неве со своей первой ро­диной – Геленджиком в части оби­лия талантов и творческого потен­циала

Время весны приходит к поэту на севере: «Солнце палило в мар­те. Здравствуй, мой новый Мар­тин!». Образ из сказки Андерсена подсвечивает строки знакомыми бликами детства, и мы чувствуем радость времени света и пробуж­дения, когда земля мечтает «пере­терпев половодье сбросить зимы поводья». Хотя «белый шаг на сне­гу» во времени зимы отмечен у поэта своим светом и рисунком: « В желто-серой грязи облупивших­ся стен ты светлее всего, госпо­дин Первый Снег».

Она любит Россию, считает, что за нашей страной будущее, и призывает всех не покидать ее, а помочь ее возрождению и расцве­ту, каждый по мере сил.

Чайка остается с нами. Это имя Алена получила после знамена­тельной геленджикской выставки своей графики «Памяти чайки», которая произвела фурор на курорте и получила высокую оценку истинных поклонников красоты печали…

Поэт и художник, она на своих картинах оставляет тонкие зари­совки нюансов чувств:  «Жарою пьяная, клянусь вами – моим зноем, моими волна­ми – отдаю все за прикосновение розовых чаек!». О беспредельнос­ти вод, у которых приютился наш уютный город, поэт и художник го­ворит: «Животное, самое люби­мое, сильное и невинное – Море». А на другой картине: «Южное из­неможение, колдовство цвета… Свистящей ласточкой, цикадой… отдам, что имею – себя не жалко!».

Город юга – святое место, мес­то мысли, света, слова и цвета: «На том краю пустоты, у берегов туманной воды, в другой жизни, мысли возникли, песни». И она приемлет этот мир, потому что у нее есть море: «Мир морем обнять…Ветреный берег заката Страшно так – но так сладко…»,  это уже вечная  душа говорит: «Я вернусь снова вне границ тела. Над пустошью тлена средь веток, под тяжестью фруктов, склоненных в момент зарождения солнца нового».

 

В. ГОНЧАРОВА, поэт, член СП21в и  Академии Российской литературы. 2010 год

 

 

                                                                                                                       

 

 

 

 

 

КРЕСТНЫЙ ПУТЬ. О ПРОЕКТЕ “ХРАМ” ВАДИМА БЕЛОУСОВА

 

 

В творчестве каждого художника есть некий лейтмотив, который определяет не только направление поисков творца, но и всю его жизнь. “Крест”, “Распятие”, “Снятие”, “Лик”, “Война” – даже названия последних работ Вадима Белоусова  всецело отражали идею и суть настоящего проекта.

 

Пристальное внимание художника к иконе, фресковой живописи прослеживалось уже в последние несколько лет, а в течение полугода, когда шла непосредственная  работа над проектом, художник погрузился в тему настолько глубоко, что исключил из своей жизни все, что смогло бы его отвлечь. Как иконографы древности перед большой работой брали на себя подвиг затвора, так и Вадим, полностью отключившись от мира, убрал все, что могло бы внести в его жизнь шум – телевидение, интернет, за редким исключением телефон.

 

“Храм” – это инсталляция из работ автора созданных непосредственно для проекта Uomo Aeterno, и работ сделанных в течение последних нескольких лет. Изначально разрозненные островки и идеи “распятия”, которое угадывалось и в предыдущих проектах,  получили собранность и финальную точку. Распятие – это действительно самое темное и страшное мгновение в истории человечества. Убит Бог, разбежались в ужасе апостолы, на Иерусалим надвигается тьма, разодрана завеса в иерусалимском храме, в работе над которой, по версии апокрифов,  принимала участие  сама Богородица. И в этом черном-черном миге Вселенной – все торжество зла, которое ликует, так как злу еще не ясна вся глубина простоты  жертвы, на которую смиренно  пошел Сын Божий. “Я видел сатану, спадшего снеба, как молнию» (Лк. 10:18). Это последнее ликование тьмы перед ее концом.

 

В центре композиции Вадима Белоусова  – “Кисть” – пробитая гвоздем кисть руки.   Жертва, принесенная  Богом, для спасения созданного им человека. Слева от “Кисти” – лицо –  “Портрет художника”. Справа  – “Крик” – вытаращенные от ужаса глаза, пронзительный, полный страха и отчаяния взгляд.  Какими были страдания безвинно пригвожденного всем человечеством к древу, и отчаянно вопящему: “Элои, элои, ламма савахфани? “. – “Боже мой, зачем Ты меня оставил?”.  Чей это крик ? Автора? Художника? Распятого на Кресте? Всей Вселенной?  Самого Бога?

 

Под этой трехчастной центральной композицией группа деревянных объектов на красном квадрате. И снова как повторение, но уже в объеме,  темы Креста и Жертвы. Тюремная проволока, к которой обращается автор произведения, это ассоциация с Голгофой и терновым венцом, и с очищающей жертвой, через которую прошла Россия, превратившись на десятилетия двадцатого века в огромный концлагерь. С обеих сторон от центра композиции, соотносимого автором , безусловно,  с деисусным чином иконостаса,  где в центре – Спас в Силах, а слева и справа – моление Божией Матери и Иоанна Предтечи о спасении каждого человека. Далее мы видим заключенные в клети изображения страстей. Все соединяется в одно, превращаясь в анимационный, почти движущийся фильм о невыносимо страшном страдании.  Деревянные черно – красные кресты стоят как снова и снова повторения  этой боли слева и справа от центра.

 

Ужасные муки, все страдания мира, пропущенные через кровь и сердце самого художника завершает с правой стороны еще один крест, сделанный все из той же колючей проволоки, но уже в круге. Круг  – это мандорла на иконе, знак иной, небесной иерархии, где прекращается наше измерение со всеми его атрибутами, и приобретаются  качества  иного, незримого соответствия. Это сторона Иоанна Предтечи и архангела Гавриила, тихо принесшего благую весть в мир.  Тот же круг, как нимб над крестом, повторяется и в деревянном объекте внизу. По левую же сторону, ту, которую в деисусном чине занимает Богородица и стоящий за ее спиной архангел Михаил,  мы видим уже другой, почти исчезающий в небесной синеве четкий крест, где, как в глубине неба, растворяется последний крик человеческого страдания. И под этим, связанным с небом крестом мы видим, наконец, словно  белые тихие крылия  белую лестницу в небо, как Лествицу Иакова и одновременно лестницу восхождения святого  преподобного Иоанна Лествичника. Ужас и мрак преодолены, точка Ноль в пространстве человечества пройдена, жертва принесена, и уже совсем скоро все начнет разворачиваться совсем по иному сценарию. Не от создания к разрушению, а – наоборот. К созиданию нового человека, которому, наконец, показан выход.

 

Пугающая, на первый взгляд, инсталляция Вадима Белоусова – это крестный путь страданий, который художник старается пройти сам.  Скупость материалов, которые использует художник (сетка, проволока, дерево, картон), скупость цвета (черный, красный, белый и небольшие оттенки синего) – подчеркивают смысловую сжатость момента. Чтение знаков в этой композиции идет по спирали, от парящей разряженности до сжатости крика и обратно. Словно заставляя почувствовать пульсирование крови в висках: “Возьми крест свой и следуй за Мной”.

 

Сораспяться Христу – таков призыв восточно-христианской мистики, которому следуют все монашествующие. Попробуй ты, смертный человек, сделать это.  Или хотя бы иметь дерзновение об этом поразмыслить. Оказаться в самой страшной, беспросветной точке мира, когда восторжествовало зло, и сын Божий возопил к небу, и лишь сам Господь откуда-то с поднебесья, как в фильме Мэла Гибсона, изливается слезой, которая опускается  на планету из далекого космического измерения, из потуреального предела другого Неба. Мы знаем, что будет и путешествие во ад, и выведение праведников из лона Авраама, и наконец – Пасха и победное торжество, но именно в тот самый час мир замер в нулевом пространстве шока, вакуума, который  пронизал собою все, и где соприкоснулись все миры – наш, телесный, и иной – горний.

 

Вадим Белоусов – отчаянно смелый художник,  соединяющий в своем творчестве лучшие  достижения русского авангарда, послевоенного нонконформизма и древнерусской восточно-христианской традиции, который  не стал малодушествовать и  водрузил в центр своего последнего произведения гвоздь Голгофы. Истину, о которой так удобно молчать. Наверное,  этот автор действительно прошел свой собственный крестный путь, чтобы не побояться сделать этого.

 

Елена Асеева, кандидат искусствоведения, для проекта “Uomo Aeterno”

 

Асеева Елена. Кто мы, откуда мы, куда идём?

 

Статья для каталога 4 Новороссийской Биеннале Современного Искуссства

(Новороссийск, 2015)

 

Искусство есть выражение мировоззрения некой части общества. Как правило, многие века эта часть общества несла в себе идеалы – нравственности, образования, убеждений, чистоты. Поэтому и называли эту часть “аристократией”. От греческого слова “аристос” – знатнейший, благороднейший. В России несколько столетий роль хранителя идеалов принадлежала церкви, но в 18 и 19 веках, в синодальный период, роль церкви максимально нивелируется, и это знамя носителя аристократической идеи в России окончательно переходит из церковной ограды в литературу –  так получилось что учителями и направляющими активной общества становятся писатели, а с начала 20 века – художники.

 

Что такое художник в России? В Древней Руси? В Византии, откуда мы получили наше мировоззрение? Художник должен был обладать святостью, чтобы смочь вступить во взаимодействие с небесной иерархией и явиться идеальным проводником высшей информации. На Стоглавом соборе в 1551 веке были четко прописаны требования, которые предъявлялись художнику: “Подобает бытии живописцу смирену, кротку, непразднословцу, несмехотворцу, несварливу, независтливу, непьяницы, неграбежнику, неубийцы”.  Художник – это тайнозритель, богослов, аскет. Такими эпитетами описывали русские люди иконописцев и были правы, ведь создатели икон, особенно чудотворных икон, как например Андрей Рублев, должны были обладать дерзновением перед небом на подобные свершения.

 

И вот мы перебрасываем мостик в 20-й век России. Появление абстракции именно в России в 20-м веке было следствием  более глубоких механизмов, как в самом русском искусстве, так и в философско-религиозном мировоззрении русского человека.  Поздневизантийское мистическое течение 15 века, исихазм, порывая с общепринятыми канонами в своем утверждении творческого, высшего положения человека в мировой иерархии,  развился  с падением Византии  именно на русской почве и дал многочисленные ростки. Роль философии в девятнадцатом веке общеизвестно  взяла на себя русская литература, а в 20-е годы ХХ века роль философов, теоретиков и  реформаторов сознания  взял на себя  русский авангард. Выставка 1913 года, на которой были показаны древнерусские иконы, стала своеобразным взрывом для всего мира. Анри Матисс, видевший тогда в Москве русские иконы воскликнул: “Вот куда нужно всем художникам ехать учиться”. Безусловно художники русского авангарда изучали и штудировали древнерусское искусство. Более того, теоретические труды Малевича, где он пишет о Божественном в искусстве, о Литургии, о высшей природе человеческого разума почти неизвестны  широкой публики, а ведь этот гений, друживший с о.Павлом Флоренским и Николаем Федоровым,  изменил всю линию мирового искусства в 20-м веке. Русские философы-космисты: Розанов, Чижевский, Циолковский, а также близкие им прот. Павел Флоренский и Николай Федоров определили направление русского искусства и философии на века вперед, стоит лишь воспользоваться этим оставленным нам знанием.

 

Вопрос своеобразного тупика  в современном искусстве в 21-м веке, которое всегда лишь является зеркалом духовного состояния общества, совершенно неактуален для русского художника, имеющего за плечами опыт русского авангарда, а позже русского нонконформизма, художники которого прошли через ГУЛАГ и лагеря и не могли допустить никакой фальши в искусстве. Более того, за нашими плечами огромное знание византийской философии и эстетики, теоретические творения Иоанна Дамаскина и Дионисия Ареопагита,  Григория Нисского и Григория Паламы. Одно прикосновение к ним нивелирует любые разговоры о “кризисе с искусстве”. Какой может быть кризис, когда человек – это эпицентр соприкосновения небесной иерархии и земной реальности? Какие в этом союзе могут быть “кризисы”? Лишь в том случае, если человеческое существо, которое берет в руки кисть, или мрамор, или компьютер не имеет достаточной ответственности и внутреннего  целомудрия для акта синергии неба  и человека.  К счастью, богатый опыт русского искусства, от Достоевского и Гоголя до Зверева и Тарковского дает нам много примеров истинного искреннего “соработничества”.

Поэтому искусство истинно в той степени, насколько  оно с лице автора способно обратиться к небесному первообразцу и догадаться о нем. Уловить эти волны, сигналы, знаки перво-действительности и смочь воплотить их. Такое искусство истинно и делается действительно через боль и страдание, так как любое приближение к высшему заставляет человека менять себя. И это происходит автоматически, интуитивно, часто необъяснимо для самого художника. Ибо ничто нечистое не сможет взаимодействовать со светом и говорить о нем. Такое творчество совершенствует художника, лепит его мировоззрение, а через плоды творчества этого художника формируется вся система человеческого мира, человеческих отношений.  Так как высшая истина и есть красота.

 

На своем “Я “в искусстве настаивает только идиот. Еще Мартин Хайдеггер в середине 20 века  в своей работе “Исток художественного творения” написал, что искусство истинно в той степени, насколько оно над-человечно. Таким образом, настаивая на своих заблуждениях и идеях, истинности которых не знает никто, вся художественная прослойка современности дружно погружает все глубже и глубже реальность в хаос и самолюбование. Есть общественное внимание для твоих заблуждений или нет – какая польза от этого обычному человеку, старающегося не запутаться в информационном обществе? И не вопреки, а именно  как побег из мира восстанавливаются то здесь, то там маленькие островки личностей, которые вдруг осознают,  что лишь созидание имеет право на продолжение, и своей позицией они и останавливают хаос. Кто-то начинает создавать парк, другой – восстанавливает забытые ремесла, третий – обращается к технологиям древних мозаик, четвертый начинает переплетать  и собирать выброшенные на помойку книги и картины.  Совершенно не ожидая поощрения, оплаты, стимулов и аплодисментов. Одним таким поступком человек протягивает как нить своеобразный мост над бездной. Ведь пока есть культура, книги, библиотеки, письменность, музыка, живопись, фрески  – человек как животное имеет право на существование. Иначе – мы не нужны. И должны исчезнуть, к чему все и движется так стремительно, ибо для насыщения утробы и разрушений есть множество разных других био-организмов менее опасных, чем человек. Лишь в одиноком бою человека против мира создавалось и создается то высшее, что остается на века.

 

Елена Асеева, кандидат искуссствоведения, художник, 2015

 

 

«Вторичная фигуративность» Евгения Михнова-Войтенко

 

«…Тщательно прорабатывая каждый атом картины, живописец должен
выражать не только внешнюю видимость мира, но и внутреннее знание о нем».
Павел Филонов

 

Read More

Художник Дмитрий Лион. Благословите идущих

 «…Религия – высшая точка легкости как состояние вне материи, существующее где материя исчезает в духе, в душе, образе. Это последнее техническое состояние перед беспредметностью/…/ о-художествить все равно что о-божествить, о-святить/…/категории художества стоят первой ступенью после религии, они от наития и вдохновения, души. Дух произведения – их образ ».

Казимир Малевич

 

Read More

Светопись. Художник Олег Рожков

 

 

“Искусство балансирует между двумя пропастями – легкомыслием и пропагандой.
На гребне хребта, по которому идет вперед большой художник,
каждый шаг – приключение, величайший риск.
В этом риске, однако, и только в нем, заключается свобода искусства”.
Альбер Камю

 

 

Read More

Художник Нина Никифорова и галерея «Белая лошадь»

 

 

“Искусство – выражение самых глубоких мыслей

самым простым способом”.

Альберт Эйнштейн

Read More

Тихотворения. Художник Вадим Белоусов

“…Дух творчества роднит нас с Богом Творящим.
Человек способен творить нечто, в этом мире прежде не бывшее…”
 Григорий Палама. Беседы (Омилии)
Read More